Глеб Самойлов: «Эту деградацию не остановить»
Рок-идол – о поэзии, музыке и главном в своей жизни
23.10.2018
В октябре легендарный Глеб Самойлов презентовал в Екатеринбурге новый альбом группы The Matrixx «Здравствуй». С нами рок-идол поделился своим мнением о повальной деградации, о своей «подвальной» музыке, о нынешнем состоянии поэзии и, главное, об отношении к самому себе.
– В одном из интервью вы сказали, что сейчас идёт деградация поколений. По вашему мнению, это из-за увлечения энтропией. А вы сами как-то пытались повлиять на то, чтобы деградацию поколения остановить?
– Против энтропии не поборешься – на то она и энтропия. Деградация сейчас наблюдается как нравственная, так и интеллектуальная. Я тоже деградирую. Как остановить этот процесс – понятия не имею. Знал бы – тогда я, наверное, был бы президентом всея Руси. И всего мира. И всей Вселенной.
– Вашу музыку слушают представители разных поколений, которые выросли в период неодинаковых политических ситуаций. Если поколение, выросшее в Советском Союзе, знает, что такое госидеология и против чего они бунтовали, то сейчас молодежи, в принципе, разрешено все, что не запрещено законом. Чем, на ваш взгляд, отличаются поклонники вашего творчества разных поколений?
– А, в принципе, почти ничем. Они также привыкли жить в рабстве. А вообще, я не могу дать конкретную характеристику поклонникам нашей группы. Уникален ведь каждый, правильно? На каждом концерте я вижу всех, и все они – абсолютно разные люди.
– Сейчас многие молодые музыкальные коллективы говорят о том, что, если бы в Екатеринбурге сохранился рок-клуб, они бы не вошли в него, а пошли своей дорогой. Как вы думаете, это было бы правильным решением?
– Сейчас – да. Поэтому он и не сохранился: все дороги были уже открыты, по крайней мере номенклатурно. И все так и сделали – пошли своими дорогами. Я сам застал самый финал свердловского рок-клуба и в его жизни никогда не участвовал.
– Начинающие музыкальные группы когда-либо обращались к вам за помощью?
– Это было давно. Сейчас ко мне никто с таким не обращается. Да и как я могу им помочь? У меня самого группа молодая, нам исполнилось всего восемь лет. Нас-то раскрутить невозможно, поэтому мы не раскручиваем группу и играем музыку какую-то такую… подвальную. Пока что широкий зритель не востребовал нас. И, думаю, не востребует никогда. Поэтому что я могу посоветовать молодым группам? Ничего. Слово доброе сказать – да, могу.
– Как вы думаете, какими должны быть хорошие стихи? Честными?
– Нужно писать о себе и своём восприятии мира. Я уверен: любой человек пишет о себе. Я пишу стихи так же, как и все остальные. Только более откровенно. А свои ненастоящие стихи я просто не помню, точнее, чувствую их и стараюсь сразу же забыть.
Вообще, я не умею воспринимать стихи отдельно – ни свои, ни чужие. Поэтому я смог оценить творчество поэта Алексея Никонова, только когда он читал стихи вживую – тогда мы и познакомились. Выступающий со своими стихами – это немного другое, чем просто напечатанные слова.
– А как вы думаете, остались ли после Ильи Кормильцева «большие» поэты?
– Знаете, я думаю, его в принципе нельзя воспринимать отдельно как поэта, как редактора, как переводчика. Он был и тем, и другим – и всё это сразу. Плюс ко всему он был большим коммуникатором – через него пересекалось огромное множество людей с разными мнениями. Помимо Кормильцева, я такой фигуры не знаю.
– Как вы относитесь к оценке стихотворений?
– Из меня критик плохой, на самом деле. Я работаю по принципу «нравится – не нравится». Для меня главное, чтобы меня что-то поразило. Разбирать то, что мне не понравилось, по частям я просто не могу. А разбирать то, что меня поразило, невозможно. Поскольку не имеет никакого смысла то, чем оно меня поразило. Главное, что это случилось.
– А как вы вообще относитесь к редактуре стихов?
– К своей редактуре я отношусь положительно. А чтобы кто-то меня редактировал – нет! Чтобы кто-то менял мои мысли, мои чувства, даже мой язык, если он корявый? Нет, не хочу.
– Чем вы заняты сейчас помимо музыки?
– Я загружен другими видами общественной деятельности – самоорганизацией и организацией пространства вокруг себя. Сейчас память становится всё уже и уже, «оперативка» всё меньше и меньше. Поэтому сейчас я стараюсь решать в первую очередь свои задания, шаг за шагом.
– А интересуетесь ли вы чужими жизнями? Новости читаете?
– Новостями не интересуюсь вообще. Ну, иногда я захожу, вижу в новостных лентах каких-то абсолютно неизвестных мне людей, чья жизнь мне не интересна. Мне не интересны новости, учитывая то, как их подают.
Помню, на каком-то сайте увидел: «Срочная новость! Срочная новость!». Читаю – а там какая-то ерунда, каждый чем-то грозит стране. Но я пойму, что это обо мне, только тогда, когда ядерная бомба разорвётся под моим окном. У меня своя жизнь.
– В одном из интервью вы сказали, что сейчас идёт деградация поколений. По вашему мнению, это из-за увлечения энтропией. А вы сами как-то пытались повлиять на то, чтобы деградацию поколения остановить?
– Против энтропии не поборешься – на то она и энтропия. Деградация сейчас наблюдается как нравственная, так и интеллектуальная. Я тоже деградирую. Как остановить этот процесс – понятия не имею. Знал бы – тогда я, наверное, был бы президентом всея Руси. И всего мира. И всей Вселенной.
– Вашу музыку слушают представители разных поколений, которые выросли в период неодинаковых политических ситуаций. Если поколение, выросшее в Советском Союзе, знает, что такое госидеология и против чего они бунтовали, то сейчас молодежи, в принципе, разрешено все, что не запрещено законом. Чем, на ваш взгляд, отличаются поклонники вашего творчества разных поколений?
– А, в принципе, почти ничем. Они также привыкли жить в рабстве. А вообще, я не могу дать конкретную характеристику поклонникам нашей группы. Уникален ведь каждый, правильно? На каждом концерте я вижу всех, и все они – абсолютно разные люди.
– Сейчас многие молодые музыкальные коллективы говорят о том, что, если бы в Екатеринбурге сохранился рок-клуб, они бы не вошли в него, а пошли своей дорогой. Как вы думаете, это было бы правильным решением?
– Сейчас – да. Поэтому он и не сохранился: все дороги были уже открыты, по крайней мере номенклатурно. И все так и сделали – пошли своими дорогами. Я сам застал самый финал свердловского рок-клуба и в его жизни никогда не участвовал.
– Начинающие музыкальные группы когда-либо обращались к вам за помощью?
– Это было давно. Сейчас ко мне никто с таким не обращается. Да и как я могу им помочь? У меня самого группа молодая, нам исполнилось всего восемь лет. Нас-то раскрутить невозможно, поэтому мы не раскручиваем группу и играем музыку какую-то такую… подвальную. Пока что широкий зритель не востребовал нас. И, думаю, не востребует никогда. Поэтому что я могу посоветовать молодым группам? Ничего. Слово доброе сказать – да, могу.
– Как вы думаете, какими должны быть хорошие стихи? Честными?
– Нужно писать о себе и своём восприятии мира. Я уверен: любой человек пишет о себе. Я пишу стихи так же, как и все остальные. Только более откровенно. А свои ненастоящие стихи я просто не помню, точнее, чувствую их и стараюсь сразу же забыть.
Вообще, я не умею воспринимать стихи отдельно – ни свои, ни чужие. Поэтому я смог оценить творчество поэта Алексея Никонова, только когда он читал стихи вживую – тогда мы и познакомились. Выступающий со своими стихами – это немного другое, чем просто напечатанные слова.
– А как вы думаете, остались ли после Ильи Кормильцева «большие» поэты?
– Знаете, я думаю, его в принципе нельзя воспринимать отдельно как поэта, как редактора, как переводчика. Он был и тем, и другим – и всё это сразу. Плюс ко всему он был большим коммуникатором – через него пересекалось огромное множество людей с разными мнениями. Помимо Кормильцева, я такой фигуры не знаю.
– Как вы относитесь к оценке стихотворений?
– Из меня критик плохой, на самом деле. Я работаю по принципу «нравится – не нравится». Для меня главное, чтобы меня что-то поразило. Разбирать то, что мне не понравилось, по частям я просто не могу. А разбирать то, что меня поразило, невозможно. Поскольку не имеет никакого смысла то, чем оно меня поразило. Главное, что это случилось.
– А как вы вообще относитесь к редактуре стихов?
– К своей редактуре я отношусь положительно. А чтобы кто-то меня редактировал – нет! Чтобы кто-то менял мои мысли, мои чувства, даже мой язык, если он корявый? Нет, не хочу.
– Чем вы заняты сейчас помимо музыки?
– Я загружен другими видами общественной деятельности – самоорганизацией и организацией пространства вокруг себя. Сейчас память становится всё уже и уже, «оперативка» всё меньше и меньше. Поэтому сейчас я стараюсь решать в первую очередь свои задания, шаг за шагом.
– А интересуетесь ли вы чужими жизнями? Новости читаете?
– Новостями не интересуюсь вообще. Ну, иногда я захожу, вижу в новостных лентах каких-то абсолютно неизвестных мне людей, чья жизнь мне не интересна. Мне не интересны новости, учитывая то, как их подают.
Помню, на каком-то сайте увидел: «Срочная новость! Срочная новость!». Читаю – а там какая-то ерунда, каждый чем-то грозит стране. Но я пойму, что это обо мне, только тогда, когда ядерная бомба разорвётся под моим окном. У меня своя жизнь.
Ксения Нигамаева © Вечерние ведомости
Читать этот материал в источнике
Читать этот материал в источнике
Три попытки найти приватизатора на национализированный свердловский завод Малика Гайсина оказались безуспешными
Четверг, 18 июня, 22.11
Бывший хоккеист из Первоуральска предстанет перед судом за гибель зубного техника
Четверг, 18 июня, 21.21
Каждый десятый дошкольник на Урале плохо видит из-за гаджетов
Четверг, 18 июня, 20.29